— Именно так. Чтобы главнокомандующий не волновался. Брат Ван Мэн как следует позаботится о молодом господине и его невесте. Скорее поднимайтесь, а не то главнокомандующий разозлится… – все были взволнованы. Они разошлись по разные стороны, провожая взглядом Цзюнь Мосе и Мэй Сюэ Янь, которые шли по центру. Они смотрели на них, словно на своих родственников, с огромным удовлетворением…
Цзюнь Мосе со всеми здоровался. Даже когда уже ушёл далеко, всё равно повернул голову, чтобы увидеть, как около ста мужчин смотрят им в след, совершенно не шевелясь… Как будто они смотрят на самых-самых уважаемых и почитаемых людей в мире…
Цзюнь Мосе опечалился, глубоко вздохнул, он хотел оставить свои эмоции при себе, но в конце концов захлюпал носом и еле сдержал слёзы…
Ван Мэн был подле него с довольным лицом, словно добился каких-то больших успехов. По дороге Цзюнь Мосе знакомили с каждой травинкой; шрам от меча на его лице, словно тоже был этому рад…
— Господа, посмотрите сюда – сначала главнокомандующий с войском подступил к хребту Тяньгуань, слез с лошади… вот именно здесь, в этом месте. Здесь есть парочка камней… ах, вот, тогда главнокомандующий встал вооот на этот, самый большой и повернул голову, чтобы посмотреть, как величественно идёт отряд его собратьев. Тогда я был начальником охраны войск главнокомандующего, всегда держался как можно ближе к нему. До сих пор помню очень отчетливо, как он сказал «Это хорошее место для того, чтобы разбить здесь лагерь».
На последних словах голос Ван Мэна стал более серьёзным, словно имитируя манеру речи Цзюнь Ву Хи и даже выражение его лица.
Взгляд Цзюнь Мосе следовал за его словами. Когда он взглянул на тот большой камень, то увидел, что тот был квадратным и неровным, но все же слегка округлым… Почти наверняка, за последние 10 лет немало гвардейцев каждый день приходили сюда и вставали или садились на него, и сами и не поняли, как отполировали обычный камень почти до блеска…
— В те годы главнокомандующий, кажется, был обеспокоен. Вон там есть утёс, главнокомандующий очень долго стоял на том месте с невозмутимым выражением лица, в полном молчании. Затем братья сделали гравировку на том утесе… – глаза Ван Мэна покраснели и он сказал: — Я, Ван Мэн – необразованный человек, и хотя не понимаю, что значат эти строки, но каждый день, проходя эту дорогу, обязательно читаю, что там написано, вслух.
Цзюнь Мосе медленным шагом взошёл на утёс и увидел, что там и впрямь превосходным почерком были выгравированы большие иероглифы. Они были выполнены одним из семи приемов китайской каллиграфии:
Дымовые костры из-за флагов видны,
Полками солдат эти земли пестрят.
И когда нас настигнет время войны,
Горем сердца наши будут сгорать.
«Отец… ему уже тогда надоело убивать…» – Цзюнь Мосе молча читал стихи, невольно вспоминая, как дядя Цзюнь Вуй рассказывал ему истории о Цзюне Ву Хи.
«И когда нас настигнет время войны, горем сердца наши будут сгорать», – эти две строки означают, что Цзюнь Ву Хи, который был невероятным человеком той эпохи, главнокомандующий простолюдинами, в глубине души испытывал отвращение к военным сражениям…
Рельеф там был обрывистый, постепенно возвышающийся. Если пройти вперёд метров 200, в середине склона скалы можно было увидеть узкую тропу. Максимум там могло пройти 4-5 людей плечом к плечу. С одной стороны была скала, словно ровненько обрубленная, с другой – край неглубокой пропасти. На краю пропасти лежал снег, гладкий, словно зеркало, и очень-очень ровный…
— Внизу большое озеро, но сейчас оно плотно покрыто снегом, поэтому не видно. Но когда придёт весна, и появятся играющие блики на воде, тогда будет очень красиво, – Ван Мэн, горделиво рассказывал, — прошло три дня после того, как мы здесь расположились… Главнокомандующий пришёл сюда и полдня, погрузившись в размышления, смотрел на водную гладь и острием своего меча выгравировал эти строки…