Дуань Цзясюй глубоко вздохнул, взял её запястье и помог подняться.
— Сколько же ты выпила?
— Полбокала, — пробормотала Сан Чжи.
— Полбокала чего? — опустив глаза, усмехнулся он от безысходности. — И вообще, кто тебе разрешил ходить по барам?
— Я совершеннолетняя! — Услышав в его словах поучающие нотки, Сан Чжи вдруг подняла глаза и ещё раз повторила, для пущей убедительности: — Я совершеннолетняя.
— Всё равно не надо было…
Она перебила:
— Почему это?
Дуань Цзясюй на миг застыл, потом наклонился к ней и тихо спросил:
— Почему ты злишься, малышка Сан Чжи?
Ей сразу стало так обидно, что Сан Чжи чуть не заплакала.
— Ты сам говорил, что когда я буду совершеннолетней, смогу делать, что захочу. И никто слова не скажет.
Дуань Цзясюй замолчал.
— Ты сам это говорил.
Но сколько было вещей, которые она хотела сделать, когда станет совершеннолетней? Только когда станет совершеннолетней?
Одна вещь.
Но когда момент настал, Сан Чжи струсила.
Раньше она не решалась рассказать ему, что любит.
А теперь струсила до такой степени, что даже любить не решалась.
Ведь все её друзья в этом возрасте очень смело шли и признавались своим объектам воздыхания в чувствах.
А почему ей приходилось молча терпеть?
Почему она всё пыталась поменьше с ним общаться, но при этом боялась, что ему будет плохо одному?
— Что случилось? — нахмурился Дуань Цзясюй. — Кто-то тебя обидел?
Сан Чжи утёрла слезу перчаткой и тихо пробормотала:
— Нет.
У неё кружилась голова, идти одна не могла, хотела снова сесть на землю, но Дуань Цзясюй её удержал на ногах. Сан Чжи оперлась на него и буркнула:
— Мне надо домой.
Тому стало и смешно, и возмутительно.